Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

logo

Морские истории. Олег Соханевич 1935 – 2017 г.г.

Только невозможное

Олег Соханевич26 октября в Нью-Йорке ушел из жизни художник Олег Соханевич. Он прославился тем, что в 1967 году вместе с товарищем художником Геннадием Гавриловым совершил побег из СССР, переправившись на маленькой резиновой лодке через Черное море.
Этому побегу известный музыкант Алексей Хвостенко и поэт автор культовой песнои «Под небом голубым есть город золотой…» Анри Волхонский посвятили песню «Прославление Олега Соханевича».

В море Черном плывет “Россия”/ Вдоль советских берегов,/ Волны катятся большие/ От стальных ее бортов./ А с советских полей/ Дует гиперборей,/ Поднимая чудовищный понт,
Соханевич встает,/ В руки лодку берет/ И рискует он жизнью своей.
Как библейский пророк Иона/ Под корабль нырнул Олег,/Соханевич таким порядком/ Начал доблестный свой побег./ Девять дней и ночей/ Был он вовсе ничей,/ А кругом никаких стукачей…
В 2009 году Олег Соханевич написал и опубликовал на сайте proza.ru книгу воспоминаний «Только невозможное». Предлагаем отрывки, посвященные героическому побегу Олега Соханевич и Геннадия Гаврилова. https://www.proza.ru/2009/01/28/441
Вместо предисловия – несколько рецензий на рукопись Олега Соханевича.
Поэт Анри Волхонский:
Несравненный Соханевич – человек совершенно замечательный. Я приехал тогда встречать Алешу Хвостенко, когда он только выехал из России, и он меня с ним познакомил, и Соханевич оказался, прежде всего, очень сильным человеком. Он рассказывал как он, когда путешествовал где-то по Египту, встретился с каким-то египтянином и они об головы ломали себе табуретки, кто быстрее или лучше разломает табуретку. Так вот он выиграл это соревнование. Очень он рассказывал пышно о своем побеге и под конец выразил желание, чтобы мы его воспели в гимне. И мы воспели, сочинили эту песню. А потом Алеша ее пел. В Нью-Йорке, на 43-й(на 93-й –ред,) улице там есть церковь и при ней зал, и вот там устраивают какие-то культурные события. Он пел, стоял на сцене, а в зале сидел сам Соханевич. И вот зал то обращался к сцене и смотрел на Хвостенко, то оборачивался в зал. Где привставалазамечательный Соханевич. Так что это было, как мне кто-то сказал, как будто Гамлет смотрит поставленную о себе трагедию в Эльсиноре. Вот так.

Олег Софяник:
7 августа 1967 года Олег Соханевич и Геннадий Гаврилов в открытом море между Ялтой и Новороссийском выпрыгнули с борта круизного судна “Россия”. В воде ручным насосом накачали лодку, которую Олег Соханевич купил в спорттоварах и надувал лишь однажды у себя в квартире. Беглецы даже не тренировались в гребле перед побегом. 10 дней в открытом море, шторма, оба беглеца заболели, руки стерты в кровь от беспрерывной гребли. На шестые сутки начались галлюцинации: в лодке вдруг появился третий, который стал вести беседы с беглецами о вечности. И все-таки они доплыли.
17 августа храбрецы вышли на турецкий берег. Невероятное мужество и везение. Правда, на полпути Гена скис, захандрил и даже не заметил приближающегося советского судна. Соханевич крайний максималист и не прощал слабости. В Америке он перестал общаться с Гавриловым. В песне Хвостенко о побеге Соханевича, о Гаврилове ни слова.
В своей повести “Только невозможное” Олег Соханевич вывел Гаврилова под именем Эд, а в своих многочисленных интервью вообще не упоминал.
Геннадий Гаврилов родился в 1934-м в Сибири, в Красноярске. С отличием закончил ленинградскую Академию Художеств. После того, как он великолепно расписал фойе в питерском Театре Комедии, главный режиссер Николай Акимов взял Геннадия на должность главного художника. Перед Гавриловым раскрывались большие перспективы. Но жизнь в удушающей атмосфере советской большой зоны ему была невмоготу. И Гена Космос, как его звали друзья по питерским богемным тусовкам, пошел на отчаянный смертельный побег.
Соханевич был крайне несправедлив к нему. Без Гены не было бы никакого побега, не выгреб бы он один. Гребцов в лодке должно быть двое, чтобы обеспечить ее беспрерывный ход, да и лодку бы в воде ручным насосом без помощи Гены он бы не надул. Но гордыня человеческая…
4 месяца беглецы находились на турецкой военной базе. Затем Стамбул, пресс-конференция. После Рим и вожделенная Америка. Соханевич всю жизнь до пенсии проработал грузчиком на квартирных переездах. Делал скульптуры из металла, выставлялся, но никто его произведения не покупал. Писал стихи, много путешествовал.
Гена Гаврилов писал картины для старой русской аристократии, рисовал заказные портреты знаменитостей. Однажды даже жена президента Форда заказала портрет своего мужа. Некоторое время жил Геннадий на роскошной вилле. Но шальные деньги и, как следствие, кутежи подорвали здоровье. Гаврилова хватил инсульт и последние годы он доживал в бедняцкой лачуге. И даже в последние дни он признавался друзьям, что самым ярким и важным событием своей жизни был этот невероятный , удивительный 10-дневный побег через Черное море: “Это было мое дело. Я его сделал. И в нем я нашел себя как человека. Этот побег – самое главное событие в моей жизни”.


Только невозможное

Отрывки из рукописи

Три года прошло после Академии, а я все ещё здесь. Советский художник-абстракционист.
Картина грустная. Перспектив никаких.
Нельзя сказать, чтобы я сидел сложа руки, но результатов пока нет, всё по-прежнему,
и с каждым годом трудней, — ведь, помимо всего прочего, природа подарила мне талант, а это совсем уж неудобно тут, если ты честолюбив и знаешь, что работаешь хорошо.
Просто хоть бросай всё к чёрту!

Надеяться не на что, — кроме как на самого себя. Я всегда верил в себя, в свою особенную судьбу, хоть часто казалось, что случай — всегда против.
Как же сложится жизнь?

***

Гениальная идея осенила меня в октябре. Нужно прыгнуть с корабля между Ялтой и Новороссийском, километрах в пятидесяти от берега, с надувной лодкой в мешке.
Проклятье! Почему эта мысль не пришла раньше? Может, потому, что казалась бы нереальной тогда. Другие варианты выглядели лучше. Теперь — другое дело. Теперь — это единственный план, единственная возможность. Только это. Корабль идет далеко в море — сколько раз я плыл этим путем, и всегда ночью. Яростная радость охватила меня. Я просто подскочил на месте. Черт побери, — вот это мысль! Я смогу обмануть неусыпных тюремщиков, пробить железный непроходимый барьер. Как я надую лодку в воде — этого л не знал, да и что представляет собой лодка — тоже. Но поскольку это была единственная возможность, я не слишком мучил себя сомнениями. Будет лодка — будет видно, как и что. Раз это единственный вариант, я должен буду осуществить его. Сможет ли лодка пересечь море? Смогу ли я проплыть незамеченным — сторожевые корабли, самолеты… Ну, всего не угадаешь. Там увидим. Нужно купить лодку. Потом продумать детали.
Жизнь снова приобрела смысл, появилась кое-какая надежда. Теперь буду предпринимать практические шаги.
Я решил ехать в Ленинград, повидать приятеля. Предложу ему эту идейку, — думаю, согласится быть моим компаньоном. Не годится оставлять его.
Лодка! Она стала моей навязчивой идеей. Мысль о том, что кто-то может перехватить. «мою» лодку, не давала мне спать. Что будет, если я не успею достать ее к сезону? Снова пропадет столько времени, и опять — целый год ожиданий. Нет. Надо закончить всё в этом году. О-бя-зательно. Хоть сдохнуть.
***
И вот, наконец, в начале марта — есть! Сто рублей.
Зеленый тугой мешок с лодкой и пара небольших весел в чехле. Это то, что даст свободу, или погубит. Ну, камень с души!
Конец осточертевшим поискам, беспокойным мыслям, тяготившим меня все эти дни.
Я сообщил приятелю, что дело сделано, позднее приеду сам, договоримся, как и что.
Однажды я вытряхнул корабль из мешка, прочел инструкцию. При лодке были меха со шлангом, тент и пара надувных кругов — сидений. Да еще — мешочек с резиновыми заплатками (будем надеяться, что ремонт в пути не понадобится!). Посмотрю, в чем же предстоит покорять море. Разворачиваю лодку. Какая она тонкая, ненадежная с виду! Прямо в дрожь бросает, как подумаешь, что ждет впереди. Привинчиваю шланг, засекаю время, начинаю качать. Помпа для ноги, но руками жать удобно. Шипит воздух, борта начинают вздуваться… четыре минуты. Хватит, как будто. Лодка лежит передо мной на полу поперек комнаты — легкая, маленькая, — как легко вминаются поплавки. Уключины из черной резины.
Вставляю весла. Влезаю, сажусь, примериваюсь. Нужно сидеть в самом носу, борта на ширине бедер, ноги достают чуть ли не до кормы. В этой штуке я должен переплыть Черное море. Да еще со своим спутником. Ложусь, вытягиваюсь на дне — длина внутреннего пространства — точно в мой рост, ширина — полметра. Если считать толщину бортов, — лодка в длину 2 метра 30 см. — и в ширину около метра.
Как же всё-таки мы тут уместимся? Тесновато будет. Да ничего не скажешь, попахивает мировым рекордом — если, конечно, он будет установлен. Ну, тут выбирать не приходится — других-то лодок нет. Очень уж непрочная она с виду. Если лопнет в море, смогу ли я ее заклеить?
Зато — какая задача впереди! Это дело, достойное настоящего мужчины. Пожалуй, не уступит по трудности и риску знаменитым плаваниям тех людей, которыми я восхищался. Я вспомнил всех их, гигантов человеческого духа. Да, вот это люди! Будь я проклят, если дрогну перед опасностью. Я сделаю что задумал. Я должен сделать это, чтобы получить свободу. Да и поглядеть, чего я стою. Я подумал об американце Джонстоне, первым переплывшем океан в рыбачьей лодке. «Я совершил это, — сказал он, — чтобы показать, что мы, янки, способны на всё». Не слабо сказано.
Я знал — когда настанет время действовать, я сделаю все как надо.

****

«Россия»Большая посудина — «Россия». Название очень уместно для данной ситуации. Переносим все имущество к посадочному трапу.
Оставляем вещи на палубе, весла прикрываю мешками — к чему лишние разговоры, ещё заинтересуется кто моим «подводным ружьем». Изучаем корму.
С верхней палубы на швартовую ведут два трапа у кормовой надстройки. Верхняя палуба короче нижней, сверху корма не прикрыта, лишь голый каркас палубного тента. С тентом было бы удобнее — очень уж просматривается это место со всех сторон. В коридорах по бортам — скамейки, там уже располагается публика. Ночью здесь будет полно народа. Вверху устроились туристы, растянули палатки у самого края, — из палаток, правда, много не увидишь, авось не будут мешать.

****

Пора. Каждый нерв напряжен — ну, что ты слышишь? Начинать?
Смотри, не ошибись, — наверняка, только наверняка. Компаньон говорит, что одна фляга неполна, — отпил, надо бы долить — нет, чувствую — не время, нельзя терять ни секунды.
Давай!
Подтаскиваю вещи к борту — порядочный груз. Начинать? Стой, последняя проверка — вверх по трапу — никого, вниз — коридоры? — в порядке, Эд рядом — пошел!

Раз — шнур в руке — зацепился, сволочь… Идут секунды — ослабляю пряжку — вытащил, швыряю клубок за борт, рядом со стойкой тента, — разматываясь, летит в темноту. Крепко захватываю шнур, переваливаем всю связку за борт, шнур натягивается, тонкий и скользкий.
Широко перехватываю руками — раз — два — три — четыре, — как там? — пять, — шумит темнота — рвануло веревку — стоп! Груз на воде. Стискиваю в кулаке двойной теперь конец,перемахиваю через борт — крепче руки, не скользить — раз, раз, раз — темп! — свистит по ногам шнур. Внизу, в шуме, брызгах, пене — темное, прыгает — оторвёт? — что-то мелькнуло, пропало. Дернуло ноги, холод — как тащит! Гул, резкое шипенье воды — как Эд там? — вверху болтающиеся ноги, спускается — скорей! — руки у моих рук — всё.
— Пускай! Всплеск, темнота — и тишина.
Миг — и снова видят глаза, под руками упруго колышется рюкзак, плавает, как пробка.
Где пароход?
Огни в темноте, видна корма — уже далеко, но еще так близко — большой корабль.
Уходит? Всё в порядке? Никто не заметил?

****

На рассвете девятого дня перед нами встал берег: пустынные каменистые склоны, лес, совсем близкая башня маяка. Маяк стоит на скале примерно такой же высоты, как он сам. А вчера башня словно вырастала из воды. Ну, вот ты и добился своего.

 Серая неприветливая погода, растет встречная волна, плещет через борт. Теперь это не имеет значения. Теперь уж ничто не может помешать мне — хоть тони лодка.
До земли километров пять-шесть. Вот она, моя цель, Турция, рукой подать, всё ясней берег под бледным солнцем. Выпиваем по стаканчику воды, еще остается полфляги, пусть будет на всякий случай. Значит, за всё время (теперь более восьми суток) мы выпили три с половиной литра, нет, даже меньше — на стакан, который некогда было доливать тогда…

 Всё ближе земля, но людей не видно. Я жму на весла. Всего лишь несколько сот метров осталось… теперь метров двести… Ага, вот человек у маяка. Вглядывается. Ещё двое. Смотрят на нас. Машем им. Они сбегают вниз, из-за камня выплывает моторный бот — к нам. Трое мужчин рассматривают нас метров с тридцати. «Парле ву франсе? Ду ю спик инглиш?» — Нет. Показываю жестами: Телефон? — Нет. Один, помоложе, спрашивает (тоже жестами): Плыли? — Да, да.  Где пристать? — Турки поворачивают к берегу — идите за нами. Плыву за ними. Черно-серые скалы круто уходят в море, торчат острыми зубьями. А вот, за камнем, небольшой пологий откос. Хватаюсь за борт баркаса, подтягиваю лодку. Ступаю в воду — тут мелко, по колено, выносим лодку на берег.
Что это со мной — совсем не держат ноги, берег качается, как море, валит меня. Держусь за камни, сажусь. Удивительное ощущение. Я слышал об этом, такое бывает, когда долго не стоишь на земле. Но тут дело не только в этом. Я не стоял вообще ни на чем все эти дни, только сидел и лежал, и почти не сгибал ноги. А всё же такая слабость — просто смешно!  Поднимаюсь, приседаю несколько раз. Да, здорово ослабел…
Парень лезет вверх по скале, я за ним, меня удерживают, показывают путь полегче. Когда это я выбирал путь полегче? А теперь, пожалуй, стоит. Цепляясь за выступы, взбираемся наверх, к маяку.
Изгороди из жердей, нехитрая хозяйственная утварь. Один из турок — смотритель маяка, тут и семья его — жена, детишки, глазеют на нас: люди с моря, обгоревшие лица в светлой щетине, растрескавшиеся губы и — неутолимая жажда…

 И вот я лежу на земле, твердой, теплой, она пахнет сухим навозом и всеми земными запахами. Я прижимаюсь к ней всем телом… И пью, пью, глотаю горячий крепкий чай. Вокруг сидят наши турки, славные такие люди, глядят сочувственно… улыбки, незнакомые слова…
Позади, за башней маяка, за краем берега — море.  Ветер гонит волны. Начинается шторм.

 Стамбул. Каменный холм Айя-София, окруженный трофеями боевой славы, колоссальная султанская мечеть, чувство, испытанное мной под её голубыми сводами…
Наши физиономии в стамбульских газетах. Босфор, вереница судов. Несколько раз проходили корабли с красной полосой на трубе, совсем рядом. Теперь это только забавно, уже не страшно.

 Но еще долго я буду видеть сны, обычные сны беглеца-эмигранта: видишь себя на родине, в знакомых местах, среди знакомых людей, и мучительно удивляешься, что ты опять тут, после всего, что было, знаешь, помнишь, что был «там» — как же так, почему, зачем вернулся, придётся теперь снова, скорей, пока не арестовали… Сны, полные тревоги, когда просыпаешься с облегчением — нет, я здесь…


Журнал "Флорида-RUS" - январь 01(205) 2017г.
Рубрика «Mорские истории».
Все тексты на сайте журнала http://www.florida-rus.com
logo

Капитанский мостик. Морские сны.


Михаил Ландер
капитан дальнего плавания, ветеран Второй мировой войны,
лауреат премии журнала «Флорида-RUS» – 2003г.

Морские сны«Я увидел парусник во сне,
Он, как живой, и серде защемило…»

Мне редко снятся сны, а если снятся, я быстро их забываю. Засыпаю поздно, встаю рано – такой распорядок выработался за годы, отданные морю. Согласно уставу капитан имеет право спать в своей каюте, не раздеваясь, с полуночи до четырех утра ( вахта второго помощника) и, раздевшись, с четырех до восьми утра (вахта старшего помощника). Иногда можно было подремать на мостике в капитанском кресле. А поскольку я стал капитаном в 30 лет и сошел на берег в весьма почтенном возрасте, такой режим и остался. Правда, теперь сплю раздетым, но нежиться и мурлыкать по утрам не умею.
Зато какие закаты и рассветы я повидал, не всем художникам такое доступно!
Поселившись в Майами, я выходил на балкон, продолжая, как раньше на мостике, встречать рассветы, а потом шел досыпать. Ритуал моряков и язычников.
Но недавно мне приснился сон, да так явственно, как будто наяву. Точно я на паруснике и мне нужно выйти на мостик, хотя на парусниках мостика нет, а есть «шканцы». Я встал с кровати и не могу найти трап. Упираюсь в стенку, а трапа нет. Дважды ударяюсь головой и ничего не могу понять. Слышу свист ветра и скрип мачт, даже запах парусины. Нащупал в темноте кресло, а перед глазами – старинная мальтийская каравелла, сошедшая с картины на стене. Я долго не мог поверить, что это сон, если бы не две шишки на лбу.
Самое удивительное, что я даже слышал привычное шипение воды за кормой. А может – это душа картины? В 1980 году на учебном пароходе «Экватор» я заходил на остров Мальта. Здесь с экипажем и курсантами мореходных училищ, которые проходили у нас практику, мы посетили морской музей. У входа стояли поднятые со дна останки нескольких каравелл – ведь мальтийцы издревле мореходы. В магазине музея я увидел необычную работу: тисненная на коже каравалла с мальтийским крестом. Таких я ранее не видел. Нужных денег при мне не было, и я попросил отложить ее до завтра. Каково же было мое удивление, когда вечером мне с дарственной надписью вручили ее курсанты. Запомнил навсегда, потому что это было в День Победы 9 мая 1980 года.

Морские сныДетскую любовь к парусу я пронес через всю свою жизнь. В мореходном училище парусное дело было факультативным предметом. Чтобы его освоить, я потратил много личного времени после училища. Право на командование парусным судном я сдавал в течение трех суток на учебном паруснике «Товарищ» капитану Н.Н. Корзуну – корифею парусного дела. Через два месяца я получил сертификат на трех языках – русском, английском и испанском.
Всю жизнь я мечтал сделать рейс на парусном корабле, и мои молитвы были услышаны. Когда серьезно заболел капитан парусного учебного корабля «Крузенштерн» П. Власов, выбор пал на меня. И это не удивительно, ведь парусное дело – это штучный товар. Я бросил отпуск и помчался навстречу мечте.
Командовать таким потрясающим кораблем, как говорится, не лобио кушать, мне могли бы позавидовать именитые капитаны парусной эпохи.
Итак о «Крузенштерне». Четырехмачтовый барк был получен по репарации после войны в 1945 году. Тогда он назывался «Падуя». В 1925- 1926 годах в Германии была построена серия уникальных судов-парусников длиною 114 метров и шириной 14, водоизмещением в 6 тысяч тонн. Кроме парусов у них были механические двигатели. Соотношение длины к ширине – это лучшая пропорция для корпуса парусного судна, выверенная веками. Эта уникальная серия имела стальной корпус, стальные четыре 55-метровые мачты и рангоут. Общая площадь парусов 380 000 кв. метров. Два винта обеспечивали без парусов скорость в 14 узлов. Средняя скорость под чистыми парусами 18 морских миль. Все эти корабли принадлежали к знаменитой серии судов «Летучий П-Лайнер» (Flying-P-Liner), потому что имена всех судов этой серии начинались с «П»: «Паньяни» (Pangani), «Печили» (Petschili), «Памир» (Pamir), «Пассат» (Passat), «Померания» (Pommern), «Пекин» (Peking), «Потоси» (Potosi), «Пруссия» (Preußen). Все пять кораблей ходили под голубым вымпелом «FL» и предназначались для линии Европа – Чили, Европа – Австралия.
После того, как «Падуя» попала к нам, барку дали новое имя «Адмирал Иван Крузенштерн». Впрочем, название не прижилось и, в конце концов, осталась одна фамилия великого морехода «Крузенштерн».
Парусник неоднократно менял владельцев, пока в 1961 году не был поставлен в Кронштадте под переоборудование как учебное. Все грузовые трюмы были переделаны под жилые и служебные помещения. При экипаже в 70 человек, он должен был принять на борт 150 курсантов из разных мореходных училищ.
В 1969 году корабль проходил плановый ремонт в польском порту Гдыня. Когда я принял корабль, до выхода оставался месяц – это минимум для практической тренировки курсантов в уверенной работе с парусами. Ежедневные многочасовые тренировки дали свои результаты, исчезла боязнь работать на высоте.
Наконец пришло время, и я отдал долгожданную команду: «Все наверх, паруса ставить!». В переводе на английский это звучит как: All hands on deck! – дословно: «Все руки – на палубу!» В течение шести месяцев мы шли из Балтийского моря в Черное, посетили пять портов: Бремерхавен, Лиссабон, Барселону, Пирей, Стамбул и благополучно прибыли в Севастополь. Здесь я с благодарностью сдал корабль штатному капитану П.Власову, встретившему меня в добром здравии.
Этот рейс оставил неизгладимое впечатление, – сбылась мечта моего детства, я окунулся в эпоху парусного флота, во времена Стивенсона и Конрада. С тех пор, когда в океане я встречал одинокий парусник, у меня влажнели глаза, а губы шептали название парусов. Да и до сих пор все это в памяти.
Морские сныУ «Крузенштерна» богатая морская история: он совершил два кругосветных плавания, участвовал в международных парусных гонках. До сих пор – почти сто лет со дня рождения – парусник в отличном состоянии, аналогов этому кораблю нет, и я горжусь что был среди тех немногих капитанов, кому довелось командовать этим чудесным судном.
Под командованием капитана Рихарда Вендта (нем.  Richard Wendt) «Падуя» совершила рекордное по скорости плавание по маршруту Гамбург  – Чили  – Австралия – Гамбург за 8 месяцев и 23 суток. Под командованием капитана Юргена Юрса (нем.  Jürgen Jürs) барк «Падуя» четыре раза обогнул мыс Горн. «Крузенштерн» относится к так называемым «винджаммерам». Название «винджаммер» происходит от английского «to jam the wind», что в переводе означает «выжимать ветер», в том смысле, что парусники этой серии были и есть самыми быстроходными.
Капитан Юрген Юрс умер в день передачи судна Советскому Союзу. Как после этого не поверить в самые невероятные истории, связанные с морем, парусами и отважными людьми, которые этими парусами управляли.
Не об этом ли песня одного последних морских романтиков Александра Городницкого, которая так и называется «Паруса «Крузенштерна»?

Расправлены вымпелы гордо, не жди меня скоро жена.
Опять закипает у борта крутого посола волна.
Под северным ветром неверным, под южных небес синевой
Опять паруса «Крузенштерна» шумят над моей головой.

И дома порою ночною лишь только откроешь окно,
Опять на ветру надо мною тугое поет полотно
Пусть чаек слепящие вспышки парят надо мной в вышине.
Мальчишки, мальчишки, мальчишки пусть вечно завидуют мне.

И старость отступит наверно, не властна она надо мной,
Пока паруса «Крузенштерна» шумят над моей головой.


Журнал "Флорида-RUS" декабрь - 12(204) – 2017г.
Рубрика «Капитанский мостик».
Все тексты на сайте журнала http://www.florida-rus.com
logo

Журнал "Флорида" - март 03(195)-2017г. Андрей Росин. Майамский забег. Эксклюзив.

Майамский забег«Специальный корреспондент журнала «Флорида» Андрей Росин установил новый рекорд редакции в марафоне!» – из сообщений центральных телеграфных агентств.
Предлагаем репортаж Андрея с места событий.

Как известно, все познается в сравнении. Так вот, должен сказать, разница моего зимнего марафона в Майами с осенним в Нью Йорке – просто небо и земля. В декабрьском номере «Флориды» я написал репортаж о забеге в Манхэттене, заголовок звучал оптимистично: «Зачем умирать, если бежать так радостно?»
Но забег в городе Большого Яблока – был моим первым опытом полного марафона. Время -5:47:35 , просто, дохлая кляча. А здесь, в Майами, на глазах у земляков, я бежал уже поддерживаемый не только «родными стенами», но и появившимся опытом. Бежал в общем и целом практически без остановок и бодренько. Так что результат 4:40 (на целый час лучше первого!) – это вовсе не хухры-мухры.
Несмотря на дождь, пронзительный ветер и промозглую сырость, было радостно бежать по любимому городу, видеть энтузиазм смелых мокрых болельщиков: мужиков в шотландских юбках на мосту Рикенбакера или прыгающего радостно-иступленно полицейского на самой южной оконечности Майами Бич. Как всегда несколько школ привезли сюда детишек-барабанщиков и те жалко трясли своими палочками посреди мороси.
Впрочем, первые 13 миль я не замечал ничего вокруг дороги, поскольку старался не столкнуться с другими бегунами, виляя среди толпы из более чем 25,000 участников. 15-ый год подряд проходит марафон в нашем городе. Статистика показывает, что большинство сходит с дистанции на первых милях. Так оно и вышло и уже после 13 мили толпа рассеялась.
Как показал отчет, примерно треть бегунов приехали из стран Латинской Америки, Азии и Европы. Долгое время я бежал с двухметровым атлетом из Ямайки. Мы так классно приспособились к бегу друг друга, что прошли вместе целых 10 миль. Расстаться пришлось, когда из группы болельшиков меня окликнул мой ментор, человек «подсадивший» меня на марафонв доктор Давид Альтшулер. Приятно, что он, несмотря на непогоду, вышел поддержать меня, и как был с зонтиком и песиком на поводке, прошамкал с нами несколько десятков метров!
Майамский забегНа Key Biscayne мой друг Джого поравнялся с намии и мы бежали втроем: гигант из Ямайки, Джого и я. Но на 22 миле у меня скрутило правую ногу, я отстал и полмили просто быстро прошагал, пока не поравнялся с дедом и внуком из Шотландии. Эти ребята меня не только поддержали, но и неимоверно ускорили: у внука это был уже третий марафон, после Амстердама и Сиднея, а у деда вообще девятый! Судорога прошла и последнюю милю я просто летел! Правда, я и сам не ожидал, как вдруг открылось новое дыхание! И – в результате новый рекорд редакции «Флориды» и мой личный новый рекорд.
Помнится, выматавшись в Нью Йорке, я чертыхался и жаловался, что – всё, больше никогда. Но сейчас, когда вновь получилось, я с надеждой взглядываюсь в будущее: а что если рискнуть проверить себя на сверхмарафон? Время покажет, а пока – до новых встреч!

От редакции.
Поздравляем Андрея с новым(и заслуженным!) успехом – рекордом на марафонской дистанции среди штатных и внештатных сотрудников журнала «Флорида»!