Журнал "Флорида-RUS" (florida_rus) wrote,
Журнал "Флорида-RUS"
florida_rus

Журнал "Флорида" - апрель(172) - 2015г. Роман Сенчин

Руслит

Сибирская история

Роман Сенчин

В прошлом году я был у родителей, и в один из первых же дней, копаясь на огороде, услышал за забором детский требовательный голос:
- Валя!.. Ва-ля!
- Ау, – через некоторое время отозвался другой голос, старческий, бессильный.
- А мама когда приедет?
- А?
- Мама когда приедет?
- Скоро, сынок, потерпи.
- А куда она поехала?
- А?
- Куда она поехала?
- Работать поехала, деньги зарабатывать.
С минуту за забором была тишина, а потом ребенок снова позвал:
- Валя-а!
- А?
- Валя, а когда мы кушать будем?
- Скоро, сынок, сейчас доделаю…
- Валя, я кушать хочу!
- Ну пойдем, пойдем…
Я оторвался от работы, пытаясь сообразить. Точно такие же разговоры я слышал двадцать лет назад, когда наша семья только переехала в эту деревню.
Когда бываешь в том месте, где когда-то жил, раз в год, кажется, что люди должны остаться такими же, что и были. И удивляешься, когда встречаешь того, кого знал пацаненком, а теперь он – здоровенный мужичара. Девчонки, которые проходили мимо наших ворот с ранцами за плечами, возвращаясь из школы, превратились в тетенек, у которых дети в выпускных классах. Половины обитателей нашей коротенькой Заозерной улицы уже нет в живых, в половине изб – новые люди…
Да, время летит, его не остановишь, и потому я оторопел от этого требовательного детского: «Валя! Ва-ля!» Словно и не было двадцати лет, словно и соседка, старушка Валентина Семеновна, и ее внук Олежек остались прежними.
Позже, когда мы отдыхали с родителями у крыльца в тени черемухи, отец спросил меня:
- Слыхал, как внучок бабушку называет? Лет восемьдесят между ними, а – Валя.
- Слышал, слышал…
- Да не внучок, – поправила мама. – Внук, Олег, в тюрьме сидит. А это правнук говорить научился.
- А, ну да, ну да, – покивал отец, – правнук.
А мама вспомнила:
- Ой, тут ведь такая история случилась! – Но остановилась, глянула на забор. – Потом расскажу, в доме.
И за ужином рассказала:
- Таня, Валентины Семеновны внучка, устроилась на почту… Три месяца почта на замке стояла, никто не шел, письма с городской машины развозили… И вот ее взяли. А тут подписка, и когда хватились денег, их нет. Оказалось, Таня взяла и что-то на них себе купила…
- Как так? – усмехнулся я. – Это ведь вскроется стопроцентно. На что надеялась?
- Ну вот – не побоялась. Или думала, что успеет вложить… Теперь прячется где-то… И ведь это не первый раз у нее такое. Года два назад устроилась социальным работником. Это которые одиноким, больным людям помогают по хозяйству… И вот ходила по ним и плакалась, что денег нет совсем, ребенок маленький, брат сидит, мать больная, бабушка старая… Старики ей одалживали какие-то суммы, а она не отдает и не отдает. И пожаловались ее начальству. Ее уволили, конечно… И года полтора маялась без работы…
- Вообще, конечно, судьба у семьи, – вздохнул отец. – Не позавидуешь.
- А во всем, я считаю, Валентина Семеновна виновата, – отозвалась мама. – Так она их всех разбаловала, что совсем они не понимали, как им жить. И когда стали взрослыми, то оказались не подготовленными совершенно. Отсюда все их беды…
Я вспомнил, что там было, двадцать лет назад и позже.

В половине пятистенной избы жили Валентина Семеновна, ее дочь Наталья и ребятишки – тогда им было лет восемь-десять – Таня и Олег, которого до поры до времени называли Олежек. Наталья была полной, молодой, всегда по-городскому одета. Часто ездила в город, увидеть ее, несущей воду от колодца или выдирающей крапиву у забора было невозможно – она таким не занималась. У нее была какая-то болезнь, и статус (тогда это слово было не в ходу, но понятие существовало) больной освобождал ее от работы. Кажется, она получала какую-то пенсию, а может, и нет. Но в любом случае вела себя так: я больной человек, не дергайте меня, но заботьтесь…
Ее дочку Таню одевали как принцесску, да и воспитывали также. Я ни разу не видел ее в огороде, она не ходила в магазин. Чаще всего сидела на лавочке у калитки, смотрела направо-налево, будто чего-то чудесного ожидая.
Олежек, младше сестры года на два, наоборот, был какой-то всегда расхристанный, крикливый, драчливый. С ним неохотно играли. Зато часто можно было услышать его требовательное:
- Валя! Ва-ля-а!
Наталья была замужем, но муж сидел. Сидел за убийство, хотя, как говорили соседи, сам он не убивал, а его заставили взять убийство на себя. Дали семь лет. Вроде бы настоящий убийца или убийцы обещали после освобождения помочь деньгами, и теперь передавали богатые передачи… Сидел он где-то недалеко, и Наталья как-то сказала, что они там разводят карпов. Не знаю, правда или нет.
Примерно через пять лет муж освободился, сразу купил квартиру где-то возле Красноярска.
Наталья с детьми собрали вещи и отправились к нему. Помню, как Валентина Семеновна их провожала, просила не забывать, приезжать. Дочь вымученно обещала: «Да наверное… Но это ведь далеко…» У Валентины Семеновны была еще старшая дочь, но она никогда не появлялась в деревне (по крайней мере, я не слышал, чтоб приезжала), существовал и бывший муж, отец дочерей, о котором и не вспоминали, да и он вряд ли вспоминал о Валентине и дочерях.
В общем, Наталья с детьми уехали с радостью, готовые к новой жизни, а через два дня вернулись. Оказалось, что в квартире другая женщина, а муж Натальи подал на развод…
Это был конец девяностых. Трудные, смутные годы… Если в начале десятилетия люди еще надеялись на то, что всё наладится, станет как было или даже лучше, то года с девяносто пятого надеяться перестали. Переименованный в акционерное общество совхоз развалился, работы не было, и одни впряглись в свое хозяйство, а другие погружались в нищету.
Семья Валентины Семеновны бедствовала, но попыток подняться не предпринимала. Дочь всё так же почти каждый день ездила в город, дети кое-как доучивались в школе, росли.
Время от времени Олежек выказывал себя добытчиком – рыбачил на задах огорода, выходившего к озеру.
Клев был плохой – карасей и окуней почти всех давно переловили сетями, – и Олежек просиживал на берегу по целым дням, чтоб рыбы набралось хоть на уху.
- Валя! – кричал он. – Валя-а!
- Ау, сынок? – слышалось с огорода.
- Принеси попить. У меня тут поклевка…
В другой раз:
- Принеси хлеба!
Валентина Семеновна несла.
Позже, как-то тайком от себя самой, приносила внуку сигареты.
Лет в пятнадцать Олежек стал воровать. В деревне воровали многие, но Олежек тащил всё подряд, и тупо, открыто. Его ловили. Случалось, просто били, а чаще вызывали милицию. Дела до поры до времени не заводили: то маленький ещё, то мелочь стянул… А Олежек подрастал, стервенел от безденежья и собственной беспомощности. Стал ходить с тесаком и то ли смастерил, то ли купил самострел, стреляющий тозовочными патронами.
За угрозу оружием ему и дали первый срок.
Приезжала группа, сделали обыск. Обшарили избу, стайки, баню. Валентина Семеновна плакала, стонала:
- Позор какой, позо-ор… Олежек не мог… Он ведь ребенок совсем…
Внука увезли, быстро судили и дали условно года два. Никакой возможности исправиться ему не предоставили – отправили обратно в деревню, где нечего было делать…
Год-два после школы где-то пробыв, вернулась в деревню Таня. Оказывается, училась в Красноярске в вузе, но то ли сама бросила, то ли выгнали… В доме их царили уныние и безнадега.
Но через несколько лет им слегка повезло – Наталье как инвалиду выделили в городе квартиру. Социальное жилье… По этой программе одиноких стариков, инвалидов из деревень переселяли в квартирки. Их нельзя было приватизировать, наследовать – пожил в относительном комфорте с ванной и унитазом, а потом, когда умрешь, также поживут другие.
Из-за этой квартирки возникла целая битва. И Тане, и Олежеку захотелось там поселиться, не только Наталье. Ведь своя крыша над головой в городе, пусть и такая, это возможность устроить личную жизнь. В конце концов в квартире поселилась Таня, и вскоре забеременела. Забеременела, но замуж не вышла. В итоге через несколько месяцев после рождения сына была сослана матерью, законной владелицей квартирки, к бабушке.
И опять брат и сестра, но уже взрослые, на третьем десятке, торчали в деревне без дела, без денег. Еще и малыш… Какой была их жизнь в тесной половине дома, на что они жили – не представляю. Валентина Семеновна покупала хлеб с хлебовозки скупо, иногда брала в долг. Как-то раз пожаловалась моей маме: «Сварила всем по яйцу, и что-то завозилась у печки. Они мне: «Валь, а ты яйцо-то будешь?» – «Буду, – говорю, – буду». Сажусь за стол, а его и нет. И они молчат, смотрят только…»
Олега в конце концов посадили. Дали серьезный срок – пять, что ли, лет. Он с еще несколькими такими же угнал из соседней деревни коров. Хотели сдать на мясо… Таня после декрета устроилась социальным работником, но продержалась недолго. Еще и долгов набрала. Потом эта история с почтой… И вот снова исчезла: «Работать поехала, деньги зарабатывать».

Через день или два после той сценки за забором к Валентине Семеновне пришла учительница из школы. Стала стучаться в калитку, потом – собаки у них не было – кричать:
- Есть кто дома? Валентина Семеновна!
Докричалась.
- Где Татьяна?
- А?
- Татьяна дома?
- Нет, уехала, – жалобно ответила Валентина Семеновна. – Павлика вот оставила…
- Куда уехала?! Она мне деньги обещала вернуть. Вчера весь день прождала, сегодня – пришла.
- На Сахалин уехала, рыбу потрошить. Заработает, сказала, вернется.
- Какой Сахалин! – вскричала учительница. – Она на неделю заняла. Что у меня, пять тысяч, что ли лишние?! Я в суд подам – расписка есть.
- Что же… Я-то что… – Валентина Семеновна сухо зарыдала. – Когда это всё кончится, господи…
Еще через день-другой я встретил Валентину Семеновну на остановке. Пришел встречать маму из города, и соседка ждала дочь. Она ждала ее каждый раз. Будто Наталья сама не найдет дорогу домой, или, может, надеялась, что привезет столько всего, что не донести одной…
- Здравствуйте, Валентина Семеновна, – сказал я.
- А? – Она как-то растерянно посмотрела на меня, потом, видимо, сообразила, что я поздоровался, и покивала: – Здравствуй, здравствуй.
Остановка на краю деревни; раньше ее вообще не было, приходилось идти в центр села, а это больше километра от нашей улицы. Но потом автобус стал доезжать досюда. Сначала остановка называлась Заболотной, а потом переименована в Заозерную…
Я закурил, смотрел на серые и рыжие крыши изб, серые заборы, сараи, мутно-белый целлофан теплиц в огородах… Так как-то всё ненадежно, старо, а ведь деревне, бывшему селу с храмом, который снесли при Хрущеве, уже под двести лет. До революции село было столицей волости, а сейчас заштатное – придаток Знаменского сельского поселения. Сама Знаменка в семнадцати километрах отсюда.
Работы по-прежнему почти нет: в школе, в детском саду, на почте, в трех частных магазинчиках при деле человек тридцать. Ферма то возрождается, то закрывается, поля заросли уже не травой, а сосняком…
- Как здоровье, Валентина Семеновна? – громко, заметив, что она стала совсем плохо слышать, спросил я.
Вопрос, наверное, не самый удачный, но хотелось поговорить с ней.
- Да ничего, потихоньку, – прозвучало в ответ бесцветное.
Ясно, что не начнет Валентина Семеновна откровенничать. И стало неловко за этот мой вопрос с намеком на то, что я готов послушать о ее несчастьях.
Но старуха все-таки сказала несколько слов. Наверное, важных, главных для себя, восьмидесятилетней:
- Как тут болеть… Павлушка на мне, и Олежека с Таней надо дождаться… Тут и помереть нельзя…
Я, глядя на ее сухое синеватое лицо, опять покивал. Отвернулся.
Подъехал автобус, я принял у мамы сумку с городскими продуктами. Мы пошли к дому. Сзади послышался растерянный голос Валентины Семеновны:
- А моей нету, что ли… Обещалась приехать…
- Нет, не было, – сказала мама.
- Ох-хо-о…
Метров через десять я обернулся.
Валентина Семеновна шла медленно, но вроде бы торопливо. В правой руке была напоминающая посох длинная жердинка. Как у странницы с картинки… Старуха смотрела не под ноги, а в сторону своего двора, где уже беспокоился, звал ее правнук Павлушка:
- Валя! Валя-а!

Роман Сенчин
Москва

Tags: Роман Сенчин
Subscribe

  • ВЕЛИКИЕ ДЕТИ ПРИАЗОВЬЯ

    Как известно, всякая красивая ложь всегда ярче подлинного документа. Имеют право. Особенно, если эта ложь во спасение. Так Фанни…

  • ВСЕ И ВСЕГДА

    Если долго сидеть, прислонившись спиной к просоленному и обветренному бревну старого причала, кажется, что ты уходишь от берега в…

  • У НАС ТУТ КНИГИ НЕ ДЛЯ ЧТЕНИЯ

    Вот как Евгений Шварц пишет об одном из своих знакомых литературных критиках: "Настоящего понимания литературы он лишён. Есть в…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments