Журнал "Флорида-RUS" (florida_rus) wrote,
Журнал "Флорида-RUS"
florida_rus

По страницам журнала "Флорида" - 09/2005г. Эдгар Эльяшев

ЭДГАР ЭЛЬЯШЕВ

19 июля(2005г) в Mocквe cкoнчaлcя пиcaтeль Эдгaр Эльяшeв.
El'yashev-3
Зa пocлeдниe пoлтoрa гoдa Эдгaр cтaл нe прocтo пocтoянным aвтoрoм нaшeгo журнaлa, нo и oдним из caмыx любимыx читaтeлями. Ocoбeннo пocлe публикaции рaccкaзa "Чeрнoe мoлoкo", в кoтoрoм eгo тaлaнт прoявилcя co вceй cилoй.
Bcю жизнь oн прoрaбoтaл журнaлиcтoм, - в “Извecтияx”, в “Coциaлиcтичecкoй индуcтрии”, другиx мocкoвcкиx издaнияx. Дocaднo, чтo тaк пoзднo нaчaл oн пиcaть прoзу, тoлькo в 2002. Нo cудя пo тoму, чтo былo cдeлaнo им зa эти двa гoдa: "Koлeco oбoзрeния", "Чeрнoe мoлoкo", “Mифoтвoрeц мaccaндрoвcкoгo рoзливa”, кoрoткиe нoвeллы, - Эдгaр дoлжeн был cтaть зaмeтнoй фигурoй в рoccийcкoй cлoвecнocти. Для этoгo нужнo былo врeмя, кoтoрoгo, к нecчacтью, у нeгo нe ocтaлocь.
Жaль, oчeнь жaль. И oчeнь пeчaльнo. Oн был иcкрeнним и чиcтым чeлoвeкoм...
Eдинcтвeннoe, чтo xoть кaк-тo мoжeт уcпoкaивaть, - мы уcпeли oпубликoвaть двa eгo рaccкaзa в Aльмaнaxe "Флoридa" 5 лeт". Kрoмe тoгo, Эдгaр Эльяшeв cтaнeт лaурeaтoм нaшeгo журнaлa зa 2005 гoд. Этo рeшeниe былo принятo eщe в фeврaлe, кoгдa гoтoвилcя aльмaнax. A в cлeдующeм гoду мы прeдпoлaгaeм oпубликoвaть нeизвecтнoe eгo прoизвeдeниe “Зaпиcки гoрькoгo пьяницы”.
B пaмять o нeм в этoм нoмeрe журнaлa мы пoмeщaeм двe нoвeллы Эльяшeвa, кoтoрыe eщe нe публикoвaлиcь.
И пуcть зeмля будeт пуxoм зaмeчaтeльнoму руccкoму пиcaтeлю Эдгaру Ceмeнoвичу Эльяшeву.
Aлeкcaндр Рocин, рeдaктoр.

ПАРТИЯ В ШАХМАТЫ
На малознакомый город опустилась черно-лиловая ночь. Притихли автомобили. Маслянисто, пустынно блестела брусчатка под фонарями, в конусах их мертвенного света висела мокрая дрянь. За витринами громоздились пирамиды пластмассовых яблок, манекены, сочлененные из протезов, зябли в летних костюмах и легких платьицах, на них холодно было смотреть. Я их жалел, а еще больше - себя, неприкаянного в этом чужом мегаполисе. С шести вечера и до утра я был приговорен к пребыванию в одиночестве, без верной женщины, без пропахшего домом тепла. И совсем не хотелось идти в прогорклый номер гостиницы горкоммунхоза, где, кроме неистребимых медвежат с популярной репродукции, пожелтевшего графина со стоялой затхлой водой да агонизирующего телевизора ничего путного меня не ждало. И я шагал дальше и дальше. Уже пошла окраина, по настоящему белая от снега, и не было ни прохожих, ни кошек, ни собак. Изредка вдалеке взвывали трамваи и тогда лиловую тьму раздирали синие сполохи электрических разрядов. А кругом, из глубин дворов, сквозь решетки заборов, в щелях штор - всюду светились чужие окна, и за ними творилась чужая жизнь. И в этой снежной городской пустыне мне вдруг захотелось заглянуть в любое окно.
Помню, то была улица Ярославская, довольно странное название для исконного юга. Если иметь в виду город на Волге, а не киевского князя. Двухэтажный угрюмый дом, скошенный угол, под ним - ход в типично захолустную фотографию, коих в том городе множество, равно как парикмахерских и часовых мастерских. За стеклом коробились выгоревшие снимки атлетов, (каждый усеян жетонами одержанных побед), нежных, как голубки, молодоженов (полагаю, многие давно уж развелись), местных красавиц, школьниц в кружевных пелеринках и, конечно, с десяток юных дарований-скрипачей (ау! где вы теперь!) В общем, вот такой групповой портрет в интерьере.
Нижний этаж дома на Ярославской был наполовину врыт в землю. Я сверху видел кусочек крашеного пола, тусклый узор обоев, половину просиженного дивана и часть стола. На столе шахматная доска, фигуры в игре. Один партнер лысый, другой - жгучий брюнет. Оба без пиджаков, рубашки расстегнуты, у лысого мохнатая, с проседью, грудь. Рядом с доской - початая четвертинка, селедочница, почему-то с морковкой. Жгучий курит и выпускает дым тонкой струей. Иногда они подымают головы и, судя по всему, препираются.
А снег все сильней, уже лежит на плечах эполетами, и следы мои уже не чернеют. И где-то трясет цепью собака и завывает поздний трамвай. А я навис над подвалом - как Хромой бес из когда-то популярного романа Анри Рене Лесажа.
Эти двое беззвучно переставляют фигуры. А что, мужики, я бы вмешался. Может, помог бы, как у нас водится, слабому. Но между нами двойной барьер стекол. Половинки штор чуть разошлись и в щель видно, что окна давно не мыты и по стеклу пальцем писали выразительные междометия. И вообще неизвестно, зачем мне вмешиваться в чужую игру.
После каждого хода они наливали себе в стаканы, но не из четвертинки, а доставали из под стола трехлитровую бутыль. И откусывали от морковки. Все это выглядело совсем невыразительно, хуже, чем в немом кино. Ни мимики, ни жестов, ни титров.
Дела у лысого на доске шли неважно. Плешь его золотилась, как луковица. Он ее вытирал рукавом рубашки. Очевидно, в комнату кто-то вошел, - оба оторвались от шахмат и уставились туда, где должно быть двери. Брюнет шевелил губами, особенно верхней. Потом из глубины возникла некрашеная табуретка, из тех, что держат в ванных и в кухнях коммунальных квартир. На краешек табуретки присела женщина в меховой рыжей шубке, потемневшей от растаявшего снега. Женщина расстегнулась и откинула на спину платок, пух свалялся от влаги. В прядях ее волос дрожали застрявшие капли. Она щелкала замком сумочки - туда и обратно, туда и обратно. Губы ее насмешливо шевелились. Брюнет налил ей, она залпом выпила и откусила от морковки.
Тем временем побоище заканчивалось. Настырный брюнет загнал белого монарха в угол и теперь методически его доколачивал. Я не Каспаров, не Карпов и вообще не Чигорин, но и мне было ясно, что еще один-два хода, и сейчас будет капут. И тогда женщина протянула руку и забрала черного ферзя брюнета. Вот так взяла фигуру двумя пальцами за корону, и кинула в распахнутую сумочку. И защелкнула на замок. Сама такая шахматная королева. Прямо Мария Тюдор.
Брюнет торопливо зашевелил губой, будто спешил сжевать что-то невкусное. Женщина молчала и лицо ее не выражало ровным счетом ничего. Мужчины налили и выпили еще по одной, потом брюнет встал, исчез весь, кроме ног, с моих глаз. Постепенно вышли и ноги. Где-то глухо хлопнула дверь, в окне дрогнули стекла. Женщина скинула шубку, по-моему, прямо на пол, отошла от стола и почти тотчас погас свет, и я поплелся в гостиницу к осточертевшим медведям. В умывальнике мистическим тенором пел кран, в коридоре стонали и скрипели половицы. В номере слева пили и плакали. Справа стояла такая тишина, будто там только что совершилось злодейство.
Я распаковал чемодан, достал бутылку и сполоснул коньяком стакан, в котором вчера, быть может, плавали чужие зубы.
Я выпил за женщину в рыжей шубке, за полоненную королеву, за лысого и даже за жгучего брюнета выпил я, за все, что было в том чужом окне, а потом за весь незнакомый город.
Коньяк был хорош. Ночь постукивала мне в окно большой белой лапой, и в бутылке плескалось солнце. Наутро, как в праздник, все было вокруг бело, морозно и чисто.

* * *

Лет через пять я снова попал в тот город. Стояла пыльная жара. На Ярославской меж булыжников пробивалась жухлая трава. За витриной фотоателье коробились все те же снимки перезрелых девиц и курчавых скрипачей. Во дворе гомонила ребятня, на венских стульях, вынесенных из недр квартир, восседали грузные женщины.

То окно слепо чернело и рама была закрыта наглухо. Конечно, был еще не вечер.

А может, там жили другие люди.

______________________________________________

СМЕРТЬ ПИОНЕРКИ

Одно лето я жил в Симеизе, в Крыму. Было мне пять лет. Рядом на пляже купались старшие мальчишки, и я остро завидовал: почему такие большие? Я на них во всю глазел. Они ловили маленьких юрких крабиков. Вдруг один пацан поднес к моему носу кулак:

-Чем пахнет?

Я понюхал и сказал:

- По-моему, крабами.

-Дур-рак! Смерртью! - и выразительно покрутил кулаком.

Вокруг смеялись мальчишки.

Еще какое-то время назад смерть была для меня понятием абстрактным. Но не этим летом. Неподалеку, в детском туберкулезном санатории, умерла одна девочка. Наш дом стоял у подножья горы Кошки, в самом ее хвосте, а где-то на Кошкином боку, поближе к голове, было кладбище. Наш балкон нависал над улицей, по которой проходили похороны. Внизу медленно проползал грузовик с покойницей. По-моему, она лежала без гроба, прямо на досках кузова. Может, это была девочка-татарка 1 , а может, память не сохранила лишнюю деталь. Она лежала в синей пионерской юбке и желтой блузке, так одевали всех детей этого санатория. На шее вяло шевелился красный шелковый галстук. И лицо, и блузка были одного, воскового цвета, не отличить. Грузовик переваливался на неровностях, и так же тряслась голова девочки, подпрыгивала на ухабах и билась о дощатый настил. Мне стало ее жалко, мертвую пионерочку, и я заревел.

- Не реви, ей совсем не больно, - сказала няня. Ее утешение меня не устраивало. Обманывает, или тут что-то не так.

От подсунутого под нос кулака пахло вовсе не крабами. Смертью, - вот чем грозил кулак. Значит, меня повезут в трясучем грузовике куда-то в бок Кошки-горы, на кладбище. Потом все уйдут, а я, весь в синяках и шишках от деревянных досок, останусь. Потому что меня закопают...

Кулак, отдающий крабами, и мертвая желтая пионерка спаялись в моем сознании навечно. От запаха крабов меня до сих мутит. Как от покойника. И наоборот: в траурной обстановке прежде всего мерещится банка консервированных крабов. Такая вот стойкая инверсия..
1 Татары хоронят без гробов.

Tags: Журнал "Флорида"
Subscribe

  • СОЗРЕЛ ГРАНАТ

    На совсем юном дереве впервые созрели плоды граната. Как раз к дню рождения моей внучки Кати. И я радовался и все прикидывал,…

  • ИНДЕПЕНДИСТЫЙ

    «Индепендентистская тенденция набирает сейчас силу во всём мире». Так и написал: «инде- пендент- ист – ская». Прогрессивный…

  • А ТЫ – КРУЖИШЬСЯ, КРУЖИШЬСЯ…

    Мы бьемся с жизнью, думаем: вот получим премию, купим квартиру, машину, завоюем должность — то-то будем довольны! А запомнится…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments