December 18th, 2017

logo

Маркес, который всегда со мной

Маркес, который всегда со мнойМаркес со мной с тех самыйх пор, когда одна девочка подарила мне на втором курсе «Сто лет одиночества». По нему я писал курсовую, диплом, он ездил со мной в командировки в Сибирь, на Дальний Восток, по морям на паруснике «Товарищ» и на вертолете, над разрушенной лавинами Сванетией… Вслед за поэтом я мог бы сказать: «Я с Маркесом шатался по окопам, покрытый вшами, голоден и бос».
Недавно я опять к нему вернулся, и здесь, на океане, у меня на коленях его автобиографический роман «Жить, чтобы рассказывать о жизни».
Никто не умел так прекрасно, вдохновенно и искренно врать. Северо-восточный ветер, ливень, который внезапно начался и внезапно закончился, фигурка обнаженной девушки на фоне великого океана, запах марихуаны из прибрежного отеля – все оттуда, из его романов. Ожившая сказка Карибов.
Одна девушка, которую я знаю последние 47 лет, с тех пор, как впервые увидел среди первокурсниц на ступеньках университета, сказала сейчас:
- Я стояла возле гуанабаны, и ко мне подлетели две прекрасные черно-желтые птицы. Я с ними разговаривала.
- По-русски? – спросил я, отрываясь от работы.
- Да, по-русски. Они понимают, – ответила она, не раздумывая.
Вот вам магический реализм, полеты на циновках, загадочные кристаллы, таинственные жители Макондо… – волшебный и реальный мир Карибского бассейна.

Фото Александра Росина.
Журнал "Флорида-RUS" декабрь - 12(204) – 2017г.
Рубрика «Художник и зыбкий мир».
Все тексты на сайте журнала http://www.florida-rus.com
logo

Каждый год в этот день я ставлю здесь эту главу из моей книги "Клоун без грима".

Отрывок посвящен Юрию Никулину, потому что сегодня его день рождения.

Александр Росин
«КЛОУН БЕЗ ГРИМА»
Глава шестая
Юрий Никулин

- Юрий Владимирович, давайте начнем с конца. Я хорошо помню, как в Калининском цирке вы прощались с манежем. Тогда говорить об этом с вами было и рано и бестактно: слишком остра боль. Ну, а теперь, спустя годы, могли бы вы объяснить, чем руководствовались? Да, шестьдесят, но работали-то еще неплохо...

- Саша, я вам скажу. Как на духу скажу, честно. Когда я однажды увидал одного старого клоуна, который еле-еле ходил по манежу и которого было жалко (а был я тогда еще молодым, лет сорок с чем-то), я сказал себе: «Даю слово, что когда мне исполнится шестьдесят, я уйду с манежа. Даже если я буду чувствовать себя прекрасно и еще смогу работать». Просто, нужно уйти вовремя. Помню, меня тогда еще Утесов поддержал. Говорю: «Леонид Осипович, я решил уходить на пенсию ровно в шестьдесят лет». А он: «Молодец, Юра, лучше уйти на год раньше, чем на два дня позже».
Я очень серьезно готовился к этому, как говорят, подбивал все бабки. Мой партнер Миша Шуйдин тоже морально был настроен расстаться со мной. Мы с женой заранее вступили в дачный кооператив, в надежде, что как пенсионеры будем заниматься хозяйством. Меня красиво и торжественно проводили на пенсию. Но на пенсии я побыл дней десять. Вскоре меня пригласил тогдашний министр культуры Демичев и попросил, чтобы я вернулся в цирк. Как раз незадолго до этого умер главный режиссер цирка на Цветном бульваре Марк Соломонович Местечкин, и мне предложили его место. Я говорю, знаете, у меня нет режиссерского образования. А министр в ответ, мол, не беда, главное - опыт, а ставить будут другие.
Ну и назначили меня главным режиссером. А спустя полгода - и директором цирка. И стал я именоваться, как было написано на бланке, «главным режиссером-директором». Смешно...
- Вы довольны своей цирковой карьерой, ну так, рассматривая ее как бы со стороны? Или все же о чем-то сожалеете, что-то не сделали, не доделали?
- Доволен. Я доволен. Окидывая взглядом свое прошлое, я могу вам признаться, что всегда знал себе цену. А все, очень часто неуемные, восторги рецензентов - это все epунда. Я не ставлю себя наравне с Карандашом или Енгибаровым, прекрасно понимая, что были клоуны лучше меня. Но своим успехом, своим местом в цирке я был доволен.
Большую, неоценимую помощь мне оказало кино. В смысле рекламы. Я даже по-другому стал работать в цирке после этого. Реклама была настолько сильной, что, помню, когда после третьего или четвертого фильма я вышел на манеж, одна билетерша рассказала мне: сидела в зале какая-то дама с мужем-полковником, увидела меня в манеже, вскрикнула: «Смотри, смотри, Никулин, как он в цирк-то попал?» Вроде, ей даже обидно за меня или за кино стало...
Вот так, с одной стороны, работать легче стало, поскольку публика сразу меня принимала и была другом. С другой стороны, популярность такая ко многому обязывала. Помню, в Запорожье, очередь стоит огромная, обвивается вокруг цирка. Я как раз только приехал, прохожу мимо, вдруг какая-то женщина меня узнала, выбежала из очереди: «Никулин?» Я говорю: «Да». – «Ну и все. Я вас увидала, больше мне билет не нужен».
И еще помню, наша кассирша из цирка пошла деньги в банк сдавать, а там старшая кассирша спрашивает: «Никулин что, у вас не каждый вечер выступает? А то мне не повезло, я билеты взяла, пошла в воскресенье вечером, а там какие-то два дурочка бегали, а вот Никулина не было». - Наша ей говорит: «Так один из них и есть Никулин». – «Да не может быть?!» - «Ну, а какой он, как, по-твоему, должен выглядеть?» - «Я думала, раз Никулин, он что-нибудь такое сделает - и все ахнут!»
Понимаете, вот это ожидание какого-то чуда от меня, оно тоже требовало определенной отдачи. Хотя принимали нас всегда хорошо, я был доволен.
В чем наша радость и легкость в цирке? Ну, относительная, конечно. Мы имеем возможность довести работу до конца. В кино, что снято или в книге что написано - уже топором не вырубишь. Мне очень понравилось, как сказала Раневская: «Юрочка, я снялась в картине - ужас, ужас, позор! Вы знаете, что такое сняться в плохом фильме? Это все равно, что плюнуть в вечность. Вы умрете, а плевок будет лететь туда, вперед, и всем будет виден плохой фильм». Правда, хорошо сказано, «плюнуть в вечность»? И такие плевки в вечность бывают и в кино, и в литературе. А мы частично ограждены. Да, и у нас бывают неудачи, но когда мы пробуем новую вещь, уже по первому спектаклю чувствуем, выйдет или нет. И хотя смех может быть не такой сильный, мы знаем, ага, правильно нащупали, публика будет принимать. Начинаем работать параллельно на зрителях и на репетициях. Это обкатка. Иногда бывает хорошее настроение и тогда возникает какое-то наитие, начинаешь импровизировать. Бывает, хочешь похулиганить, кого-то разыграть, а это оказывается смешным и тогда фиксируешь. И в результате, действительно, пять-шесть цирков проедешь, а это уже год, прокатываешь репризу и она уже готова..

У нас когда-то были такие клоуны Антонов и Бартенев, несправедливо забытые ныне. Надо будет проверить по энциклопедии, заслуженные они артисты или нет. А если не заслуженные, то это очень печально. Они, дядя Коля и дядя Вася, проработали сорок лет вместе, были очень смешные, но главное, настолько чувствовали друг друга, что, скажем, могли вовремя представления играть за кулисами в домино, вдруг на манеже что-то произошло, ну там растяжка оборвалась. Инспектор кричит: «Коверные, давайте!» Они выбегали, один только взгляд и уже знали, какую репризу делать.
Так и мы с Шуйдиным могли сразу включиться в работу. Что вы, столько лет вместе! Ведь мы проработали с 49-го по 82-й год. Сейчас, когда ушли, а особенно после смерти Миши (прошло уже четыре года, как он умер), я очень часто вижу во сне, что работаю с ним в цирке. Мне часто снится цирк... И было два или три сна таких, что мы, как говорится, купались в аплодисментах. Я еще просыпался и думал, боже, что ж это такое мы делали? Публика просто умирала от смеха. Одну репризу вспомнил - чушь страшная. Но чаще всего какие-то неприятности: мы опаздываем, я ищу свой костюм, мы не зарядили реквизит, запутались в занавеси, не можем выйти, но самое страшное: делаем репризу в манеже - и никто не смеется. Досадные сны...
- И сейчас тоже снятся?
- Да. Очень часто. Очень. Я встаю и Тане моей говорю: «Опять цирк, опять Мишу нашего видел...»
А что касается реприз, то у нас их действительно было немного. Нас считали ленивыми. Может, и так. Но зато все наши репризы были добротные, за них стыдно не было. Если говорить о любимых... Ну, я не считаю «Сценку на лошади», она шла прологом к нашей работе. А вот то, что мы сами создавали, самое близкое – «Бревно», очень любил репризу с тараканами, любил «Насос», репризу с першом.
- А вот эта вся ваша пластика, она естественна, присуща вам или вы ее искали, придумывали?
- Ничего я не искал, все это пришло, причем, абсолютно бессознательно. Мне удобен жест, я чувствую, что он мой, - и его использую. Не было такого, чтобы я как-то там специально искал образ. У нас в студии были такие клоуны, которые брали книгу, писали образ, что-то там придумывали. По-моему, это какая-то муть, нельзя так. Все должно от сердца идти. Ну, спросили бы Колю Лаврова, какой у тебя образ? Он скажет, козел, иди oтсюда, образ придумал! Все шло как-то так, как у нас говорят, от бога. Но без внутреннего своего мира нельзя стать хорошим клоуном. Нужно иметь и мировоззрение свое, и отношение свое к тому человеку, которого показываешь на манеже.
Карандаш мне сказал однажды (а он такие вещи редко говорил): «Юра, запомни только одну вещь, клоун должен быть дурак, он должен быть ниже, чем публика. Поэтому все смеются. А в какой-то момент он становится выше. И возвышается своей хитростью и неожиданностью концовки. И это еще больше восхищает людей, потому что никто не ожидал, что он вот так может смешно выйти из положения. И все-таки над умным человеком смеяться не будут. Если артист будет показывать, что он выше зрителей и умнее их, смешным не будет».
Да вся старая клоунада на этом строилась. Рыжий - дурак, над ним все смеялись, хотя фактически в дураках оказывался умный - Белый. И обманывал его Рыжий. Поэтому и у меня маска была такая дурацкая. Правда, Карандаш часто предупреждал меня не злоупотреблять раскрытым ртом, слишком уж глупый становлюсь.
Я был молодой, у всех расспрашивал про старых клоунов, и все впитывал в себя. Вот Эйжен (меня очень интересовал Эйжен), как он был одет? Очень просто, говорят мне, обычный такой пиджак... И я верил, так оно и было. Это сейчас наши клоуны гоняются за смешной одеждой, одевают на себя какие-то балахоны... Да вот тот же Куклачев одел на себя этот совсем не клоунский костюм, это что, смешно?
Вот был хороший, добротный клоун Евгений Бирюков, он работал с Николаем Костроминым. Как-то Бирюков говорит мне: «Посмотри, завтра мы делаем фрачное антре. Мы выйдем во фраках, без яркого грима, без носов, ботинок и прочих клоунских атрибутов и будем делать обыкновенное клоунское антре «Вильгельм Тель». И вечером они работали. Знаете, прекрасно их публика приняла. Просто прекрасно! В этом был даже какой-то шарм, когда одетые во фраки люди говорят совершенно идиотский текст. «Прежде, чем стреляться, я хочу проверить твою зоркость. Видишь, вон на столбе комар? - показывал Костромин в сторону галерки. - Во-о-н, видишь?» - Бирюков пoдбeгал к столбу и объявлял: «Это ж нe комар!» - «А кто это?!» - «Это комариха!»
Или Карандаш. Что, у него был такой уж смешной костюм? Да, у него болтались широкие брюки, кургузый пиджачок, шляпа, сам он был маленького роста. Но в принципе узнаваем. А сейчас ряженые выступают. Стараются нацепить на себя одежду с какими-то вензелями, ленточками, какие-то карманы... Ах, как смешно, у меня сзади будет еще и бубенчик! Не знаю, не могу я понять этого вот рвения. Не от хорошей жизни это. Так бывает, когда человек уже на свой юмор не надеется и пытается хоть внешне чем-то взять.
Сейчас некоторые с печалью вспоминают старых клоунов. А почему у них слезы шли из глаз, парик поднимался, нос светился? Об этом никто не думает. А вся причина в том, что, как правило, большинство из них были дерьмовыми артистами и рассчитывали не на себя, а на трюк. А у Лавровых парики разве поднимались, фонтаны из глаз били? Нет, потому что они и без того талантливыми клоунами были, к чему им все эти ухищрения.
Я уж не говорю о клоуне Сергееве, который выступал под псевдонимом Серго, а среди нас его называли Мусля.
- Говорят, он умер где-то в Средней Азии в нищете и безвестности.
- Да, это так. Он умер в городе Ош. В последнее время был у одного силача, который по колхозным клубам халтурил, а Мусля у него за рюмку водки заполнял паузы, пока тот отдыхал. История, конечно, ужасная, он и ночевал где-то в сенях у этого силача.
- А Константин Мусин? Несмотря на популярность, жизнь его тоже не особенно баловала. Вы встречались с ним в последние годы?
- Да. Он был тяжело болен, ушел из цирка, жил в Ташкенте. Мы там снимали «20 дней без войны». Я прихожу в старый цирк, там было общежитие, и вдруг вижу – Мусин стоит. Я говорю: «Костя, как дела?» Он ведет меня к себе в общежитие, а оно совершенно ужасное, даже двери нет, висит какой-то матерчатый полог... Какой-то топчан стоит, какая-то плитка... «Мы так уже живем пять лет». – «А квартира?» - «Не дают». К счастью, мне удалось ему помочь. Через три месяца получаю я письмо от жены Мусина. Она пишет, что им дали однокомнатную квартиру, и когда Костя вошел на кухню, он опустился на колени перед газовой плитой и стал целовать ее. «Это моя плита! Это моя плита!» - говорил он. Почему-то именно плита его поразила. Может быть, потому что всю жизнь они жили в чужих квартирах, общежитиях, гостиницах, ничего своего у них не было... А через два года Костя Мусин умер...
В том же году, когда я встретился с Мусиным, увиделся и с Акрамом Юсуповым. Очень хороший был клоун. Мягкий. У него был юмор, присущий узбеку, такой чисто национальный и очень понятный всем остальным. Очень добрый клоун Акрам Юсупов. Он умирал уже. У него было больное сердце, он опух, тяжело дышал...
Вот такие две печальные встречи.
- Юрий Владимирович, сколько я знаю, о вас всегда артисты хорошо отзываются. Прямо поразительно, такое впечатление, что у вас и врагов нет. Как же так вы мoжете сочетать добрые отношения с артистами и пост руководителя цирком? Не мешает однo другому? Ведь нужнo кому-то отказывать, более того, говорить в лицо неприятные вещи.
- А я и говорю. Обычно сразу предупреждаю, можешь быть со мной не согласен, потому что это мое мнение, но свою точку зрения выскажу. Правда, я никогда не скажу: это плохой номер. Я обязательно скажу, мне кажется, здесь плохо это, то и то. Ну что же делать, бывает, что обижаются, как же иначе? Есть такое мнение, что актер, мол, очень раним. А по-моему, излишне раним от критики неумный человек. Всегда лучше сказать горькую правду, чем красивую ложь.
А насчет того, что я добрый к артистам, это верно. Я жалею всех, даже слабых. Раз он работает, пускай работает. И вообще я уже давно заметил, что добрым быть легче и приятнее, чем злым. Нет, правда, если бы совсем исчезла злость, если бы все люди стали добрей и терпимей друг к другу, представляете, насколько радостней стала бы жизнь.


Александр Росин

«КЛОУН БЕЗ ГРИМА»
Глава шестая
Юрий Никулин