?

Log in

No account? Create an account
logo

florida_rus


Журнал "Флорида-RUS"


Previous Entry Share Next Entry
Главы из книги «Kлoун бeз гримa». Глава шестая. Юрий Никулин.
logo
florida_rus
Сегодня Юрию Никулину исполнилось бы 90 лет.

Александр Росин
«КЛОУН БЕЗ ГРИМА»
Глава шестая

                                    Юрий Никулин

Помните, у Козьмы Пруткова: «Если на клетке слона прочтешь надпись «Буйвол», не верь глазам своим»? Так и со мной, когда входил в директорский кабинет Никулина, с табличкой на двери, с большим старинной работы резным столом, с бумагами, телефонами, креслом и прочими канцелярскими атрибутами, я, что называется, не поверил глазам своим. Ибо воспринимал его прежде всего как актера. В обычном своем костюме без грима, праздничной суеты, прожекторов и оркестра, он все равно оставался человеком цирка, частицей его и душой. Вот почему и разговор у нас пошел не о проблемах, которыми занят был в момент встречи Никулин-директор. Мы говорили о том, что было сутью жизни Никулина-артиста цирка, - о клоунах и клоунаде.



- Юрий Владимирович, давайте начнем с конца. Я хорошо помню, как в Калининском цирке вы прощались с манежем. Тогда говорить об этом с вами было и рано и бестактно: слишком остра боль. Ну, а теперь, спустя годы, могли бы вы объяснить, чем руководствовались? Да, шестьдесят, но работали-то еще неплохо...
- Саша, я вам скажу. Как на духу скажу, честно. Когда я однажды увидал одного старого клоуна, который еле-еле ходил по манежу и которого было жалко (а был я тогда еще молодым, лет сорок с чем-то), я сказал себе: «Даю слово, что когда мне исполнится шестьдесят, я уйду с манежа. Даже если я буду чувствовать себя прекрасно и еще смогу работать». Просто, нужно уйти вовремя. Помню, меня тогда еще Утесов поддержал. Говорю: «Леонид Осипович, я решил уходить на пенсию ровно в шестьдесят лет». А он: «Молодец, Юра, лучше уйти на год раньше, чем на два дня позже».
Я очень серьезно готовился к этому, как говорят, подбивал все бабки. Мой партнер Миша Шуйдин тоже морально был настроен расстаться со мной. Мы с женой заранее вступили в дачный кооператив, в надежде, что как пенсионеры будем заниматься хозяйством. Меня красиво и торжественно проводили на пенсию. Но на пенсии я побыл дней десять. Вскоре меня пригласил тогдашний министр культуры Демичев и попросил, чтобы я вернулся в цирк. Как раз незадолго до этого умер главный режиссер цирка на Цветном бульваре Марк Соломонович Местечкин, и мне предложили его место. Я говорю, знаете, у меня нет режиссерского образования. А министр в ответ, мол, не беда, главное - опыт, а ставить будут другие.
Ну и назначили меня главным режиссером. А спустя полгода - и директором цирка. И стал я именоваться, как было написано на бланке, «главным режиссером-директором». Смешно...
- Вы довольны своей цирковой карьерой, ну так, рассматривая ее как бы со стороны? Или все же о чем-то сожалеете, что-то не сделали, не доделали?
- Доволен. Я доволен. Окидывая взглядом свое прошлое, я могу вам признаться, что всегда знал себе цену. А все, очень часто неуемные, восторги рецензентов - это все epунда. Я не ставлю себя наравне с Карандашом или Енгибаровым, прекрасно понимая, что были клоуны лучше меня. Но своим успехом, своим местом в цирке я был доволен.
Большую, неоценимую помощь мне оказало кино. В смысле рекламы. Я даже по-другому стал работать в цирке после этого. Реклама была настолько сильной, что, помню, когда после третьего или четвертого фильма я вышел на манеж, одна билетерша рассказала мне: сидела в зале какая-то дама с мужем-полковником, увидела меня в манеже, вскрикнула: «Смотри, смотри, Никулин, как он в цирк-то попал?» Вроде, ей даже обидно за меня или за кино стало...
Вот так, с одной стороны, работать легче стало, поскольку публика сразу меня принимала и была другом. С другой стороны, популярность такая ко многому обязывала. Помню, в Запорожье, очередь стоит огромная, обвивается вокруг цирка. Я как раз только приехал, прохожу мимо, вдруг какая-то женщина меня узнала, выбежала из очереди: «Никулин?» Я говорю: «Да». – «Ну и все. Я вас увидала, больше мне билет не нужен».
И еще помню, наша кассирша из цирка пошла деньги в банк сдавать, а там старшая кассирша спрашивает: «Никулин что, у вас не каждый вечер выступает? А то мне не повезло, я билеты взяла, пошла в воскресенье вечером, а там какие-то два дурочка бегали, а вот Никулина не было». - Наша ей говорит: «Так один из них и есть Никулин». – «Да не может быть?!» - «Ну, а какой он, как, по-твоему, должен выглядеть?» - «Я думала, раз Никулин, он что-нибудь такое сделает - и все ахнут!»
Понимаете, вот это ожидание какого-то чуда от меня, оно тоже требовало определенной отдачи. Хотя принимали нас всегда хорошо, я был доволен.
В чем наша радость и легкость в цирке? Ну, относительная, конечно. Мы имеем возможность довести работу до конца. В кино, что снято или в книге что написано - уже топором не вырубишь. Мне очень понравилось, как сказала Раневская: «Юрочка, я снялась в картине - ужас, ужас, позор! Вы знаете, что такое сняться в плохом фильме? Это все равно, что плюнуть в вечность. Вы умрете, а плевок будет лететь туда, вперед, и всем будет виден плохой фильм». Правда, хорошо сказано, «плюнуть в вечность»? И такие плевки в вечность бывают и в кино, и в литературе. А мы частично ограждены. Да, и у нас бывают неудачи, но когда мы пробуем новую вещь, уже по первому спектаклю чувствуем, выйдет или нет. И хотя смех может быть не такой сильный, мы знаем, ага, правильно нащупали, публика будет принимать. Начинаем работать параллельно на зрителях и на репетициях. Это обкатка. Иногда бывает хорошее настроение и тогда возникает какое-то наитие, начинаешь импровизировать. Бывает, хочешь похулиганить, кого-то разыграть, а это оказывается смешным и тогда фиксируешь. И в результате, действительно, пять-шесть цирков проедешь, а это уже год, прокатываешь репризу и она уже готова.
- Все это несколько странно слышать от артиста, считающего себя учеником Карандаша. Ведь, насколько мне известно, метод подготовки репертуара у него был другой.
- Знаете, Саша, я вам скажу: учился я у Карандаша трудолюбию, но не вкусу. В этом плане многое мне не было в нем близко. Карандаш был очень трудный человек, поэтому, когда я писал книгу, а помогал мне в отборе материала и будоражил меня, вы знаете, Шахиджанян, я сказал ему: «О Карандаше писать вообще не буду». Он говорит, как - Карандаш! Я объясняю, что мне нечего писать, настолько у меня с ним сложныe были отношения. И работать с ним было очень трудно, и расстались мы не очень хорошо. Был большой скандал, причем он хотел избавиться от моего партнера Михаила Ивановича Шуйдина. А мы с Мишей, зная его характер, заранее дали друг другу слово, что расставаться не будем: если один уходит, значит, и другой. И вот, когда возник конфликт и Карандаш сказал моему партнеру: «Можете подавать заявление, а мы с Никулиным найдем себе нового», - я стоял тут же, побледнел, но сказал: «Нет, Михаил Николаевич, вы знаете, я тоже ухожу». – «Ну, пожалуйста, пожалуйста», - он так скороговоркой проговорил это и немножко смешался. И мы ушли... Но это был ход довольно опасный. Мы шли неизвестно на что, по-прежнему были беззащитными молодыми клоунами. Иное дело уйти от Карандаша, имея пару клоунад, десяток реприз. А мы ничего не имели. Но два года, которые мы с Карандашом проработали, были той производственной школой, где мы учились всему, начиная, кстати, с дисциплины. Он воспитывал в нас отношение к работе. Вот пример. Мы начинали готовить номер «Сценка на лошади», пришли за десять минут до начала репетиции, а Карандаш уже в зале. И так всегда... А вообще этот номер мне в укор, потому что такого смеха за всю свою жизнь я больше не слышал.
- Ну да, а «Бревно»? Я хорошо помню, какой хохот стоял.
- Нет, что вы, «Лошадь» проходила сильнее, даже и сравнивать нельзя. Помню, первый раз эту клоунаду пустили в середине отделения, а потом ею стали заканчивать отделение, потому что люди не могли дальше смотреть, продолжали вспоминать и, какой бы номер там ни шел, шумели, смеялись. Очень смешная была клоунада.
- Тем не менее, коль скоро речь зашла о репризах, о так называемом творческом багаже клоуна, можно вспомнить, что у того же Карандаша их было очень много, он мне сказал, что больше двухсот. В том числе были и политические репризы, и сатирические. У вас же с Шуйдиным таких, ну, за исключением одной-двух, не было. Трудно с репертуаром или вы против поговорки «Утром в газете, вечером - в куплете» применительно к манежу?
- А вот Юрий Куклачев такой спектакль выпустил в цирке на Ленинских горах. Называется «Цирк берет интервью». Очень злободневный... Действительно, «Утром в газете...» За все мои годы в цирке я увидел две или три политические репризы, которые имели право на существование. В репризе у Бориса Вяткина «Боннское правительство» сидели собачки, изображали правительство, выходил «американец», и они лизали ему пятки. Это было смешно, и народ принимал репризу, понимая ее значение. И еще реприза Карандаша, когда он вовремя войны выводил свою собаку, ставил возле микрофона, та лаяла, а Карандаш объявлял: «Речь министра пропаганды Геббельса окончена». Прекрасная и очень точная реприза. И рассчитана она была именно на Карандаша. А вот эта вся жуткая история у Куклачева с атомной бомбой - это ужасно. Я считаю - это надругательство над цирком. Клоун подставляет голову под бомбу... Ужас какой-то! Я уж не говорю о совершенно странной репризе с мусорным ящиком...
Мой отец писал репризы для цирка, до войны даже поставил несколько в цирковом училище. Он как-то написал чудесным клоунам братьям Лавровым политическую клоунаду. Они взяли старое антре «Динамит» и попытались придать ему новое звучание. Там так: в руках у клоунов факелы, а на спине у каждого - динамит, вот кто подожжет кого, тот взорвется. Это старая клоунада и довольно смешная. Шел 49-й год, разгар холодной войны, все тогда занимались политикой. Помню, я в аттракционе у Кио выходил де Голлем, а Миша Шуйдин наряжался в костюм Тито. А у Карандаша мы делали такую репризу: накачивали Тито, и он лопался. В общем, все это было глупо, наивно... То, что сделал Лавровым отец, проходило. Они обрядились представителями стран НАТО и пытались поджечь друг друга. Публика смеялась, но политики там никакой не было. Вернее, зрители не думали о политике, они просто смеялись над ситуацией. И ни у кого не откладывалось, что вот такие плохие американцы. Просто смотрели смешных клоунов.
Однажды, еще в брежневские времена, было какое-то совещание клоунов, и профессор Дмитриев, как это у него заведено, долдонил о Лазаренко и Анатолии Дурове: «Вот Дуров, это трибун, как он выступал...» Мне надоело слушать все это, я встал и при всех сказал: «Юрий Арсеньевич, ну что вы все время нам в нос тычите Дурова? Дуров прославился только потому, что ругал правительство. Все эти скандальные истории сделали его популярным у народа. То он «ломал дурака» - гнул монету с изображением царя Николая, то катался на зеленой свинье, намекая на одесского губернатора по фамилии Зеленый, то эта шутка: «Моя собака куцая, как наша конституция!» Кстати, я предлагал выйти вот так на манеж с бесхвостой собакой и сказать: «Моя собака куцая, как наша конституция!», снять шляпу и объявить: «Так говорил Дуров столько-то лет тому назад». После паузы Местечкин крикнул: «Перестань, нас всех пересажают!» Ну, а мы кого критикуем: взяточников, пьяниц, бюрократов. На этом имени не сделаешь».
Хотя, самое интересное, я начинал в цирке с политики, с клоунады «Большие дела маленького Пьера». В общем-то это была политическая клоунада-пантомима. Тема - борьба за мир, но дальше все уплывало в приключения мальчика и в погоню полицейских. Придумал эту клоунаду мой отец. Мысль ему пришла, когда он смотрел картину Решетникова «Мир». Там, если помните, полицейский ходит, а мальчик пишет на стене слово «Мир»...

Здесь нас в очередной раз прервали. Очередной, потому что до этого уже были какие-то звонки, приходили какие-то люди. Они о чем-то говорили, о каких-то странных, далеких и от цирка, и от клоунады вещах. Взъерошенный седой мужчина в распахнутом пальто и с папкой стихов под мышкой («Юрий Владимирович, это - поэзия. Вы оцените... Нет, лучше сейчас, я много времени не займу... Вот это. Или вот, прочтите это...»); какой-то разбитной малый, усиленно предлагавший для продажи своего «почти породистого» пса; вальяжная дама («Понимаете, я здесь, в Москве, проездом, можно сказать, случайно. И сразу – к вам. Мой сын, он в Казани, удивительно талантливый мальчик. Вот его фотография, гляньте...»).
Откуда брал Никулин терпение для меня до сей поры остается загадкой. Он слушал, мягко улыбаясь, и лишь дав высказаться, вставал из-за стола и достаточно деликатно просил, укaзывaя нa мeня: «Вы понимаете, ко мне вот товарищ приехал, у нас очень важный разговор. Давайте встретимся в другой раз, хорошо?» Странно, но слова эти действовали как-то успокаивающе. Даже на меня. Хотя, признаться, куда мне до его выдержки.
Но не буду брать грех на душу, в чем-то эти люди помогли и мне: я таки задал вопрос, который в другой обстановке, возможно, не рискнул бы задать. Я спросил Никулина о его отношениях с Михаилом Шуйдиным.
Дело в том, что взаимоотношения в клоунских дуэтах, как правило, складываются достаточно сложно. По всякому бывает. Например, я слышал об одной паре клоунов, которые веселили публику, резвясь каждый вечер на манеже, а вне цирка вообще не разговаривали друг с другом. И не год-два - десятилетия! Но это, конечно, пример из разряда исключительных. А чаще клоунские пары напоминают чем-то пары семейные, с той лишь разницей, что в случае крупной ссоры и невозможности более терпеть друг друга, у супругов есть выход- разойтись на время или навсегда. У клоунов такой возможности нет: развал пары равносилен самоубийству. Восстановить прежнюю работу с другим партнером нереально. Хуже ли, лучше ли, в любом случае, это будет другая работа.
- Ну, до склок, а тем более до развала у нас не доходило никогда. Споры были, но чаще творческие. Хотя, конечно, должен сказать, своя сложность была и у нас. С самого начала, как мы стали работать, я впереди как-то во всем был. И в зарплате, и в званиях, и в популярности. Тут все сложно. Но как партнер Шуйдин был мне удобен, и мы с ним хорошо сработались. .
У нас когда-то были такие клоуны Антонов и Бартенев, несправедливо забытые ныне. Надо будет проверить по энциклопедии, заслуженные они артисты или нет. А если не заслуженные, то это очень печально. Они, дядя Коля и дядя Вася, проработали сорок лет вместе, были очень смешные, но главное, настолько чувствовали друг друга, что, скажем, могли вовремя представления играть за кулисами в домино, вдруг на манеже что-то произошло, ну там растяжка оборвалась. Инспектор кричит: «Коверные, давайте!» Они выбегали, один только взгляд и уже знали, какую репризу делать.
Так и мы с Шуйдиным могли сразу включиться в работу. Что вы, столько лет вместе! Ведь мы проработали с 49-го по 82-й год. Сейчас, когда ушли, а особенно после смерти Миши (прошло уже четыре года, как он умер), я очень часто вижу во сне, что работаю с ним в цирке. Мне часто снится цирк... И было два или три сна таких, что мы, как говорится, купались в аплодисментах. Я еще просыпался и думал, боже, что ж это такое мы делали? Публика просто умирала от смеха. Одну репризу вспомнил - чушь страшная. Но чаще всего какие-то неприятности: мы опаздываем, я ищу свой костюм, мы не зарядили реквизит, запутались в занавеси, не можем выйти, но самое страшное: делаем репризу в манеже - и никто не смеется. Досадные сны...
- И сейчас тоже снятся?
- Да. Очень часто. Очень. Я встаю и Тане моей говорю: «Опять цирк, опять Мишу нашего видел...»
А что касается реприз, то у нас их действительно было немного. Нас считали ленивыми. Может, и так. Но зато все наши репризы были добротные, за них стыдно не было. Если говорить о любимых... Ну, я не считаю «Сценку на лошади», она шла прологом к нашей работе. А вот то, что мы сами создавали, самое близкое – «Бревно», очень любил репризу с тараканами, любил «Насос», репризу с першом.
- А вот эта вся ваша пластика, она естественна, присуща вам или вы ее искали, придумывали?
- Ничего я не искал, все это пришло, причем, абсолютно бессознательно. Мне удобен жест, я чувствую, что он мой, - и его использую. Не было такого, чтобы я как-то там специально искал образ. У нас в студии были такие клоуны, которые брали книгу, писали образ, что-то там придумывали. По-моему, это какая-то муть, нельзя так. Все должно от сердца идти. Ну, спросили бы Колю Лаврова, какой у тебя образ? Он скажет, козел, иди oтсюда, образ придумал! Все шло как-то так, как у нас говорят, от бога. Но без внутреннего своего мира нельзя стать хорошим клоуном. Нужно иметь и мировоззрение свое, и отношение свое к тому человеку, которого показываешь на манеже.
Карандаш мне сказал однажды (а он такие вещи редко говорил): «Юра, запомни только одну вещь, клоун должен быть дурак, он должен быть ниже, чем публика. Поэтому все смеются. А в какой-то момент он становится выше. И возвышается своей хитростью и неожиданностью концовки. И это еще больше восхищает людей, потому что никто не ожидал, что он вот так может смешно выйти из положения. И все-таки над умным человеком смеяться не будут. Если артист будет показывать, что он выше зрителей и умнее их, смешным не будет».
Да вся старая клоунада на этом строилась. Рыжий - дурак, над ним все смеялись, хотя фактически в дураках оказывался умный - Белый. И обманывал его Рыжий. Поэтому и у меня маска была такая дурацкая. Правда, Карандаш часто предупреждал меня не злоупотреблять раскрытым ртом, слишком уж глупый становлюсь.
Я был молодой, у всех расспрашивал про старых клоунов, и все впитывал в себя. Вот Эйжен (меня очень интересовал Эйжен), как он был одет? Очень просто, говорят мне, обычный такой пиджак... И я верил, так оно и было. Это сейчас наши клоуны гоняются за смешной одеждой, одевают на себя какие-то балахоны... Да вот тот же Куклачев одел на себя этот совсем не клоунский костюм, это что, смешно?
Вот был хороший, добротный клоун Евгений Бирюков, он работал с Николаем Костроминым. Как-то Бирюков говорит мне: «Посмотри, завтра мы делаем фрачное антре. Мы выйдем во фраках, без яркого грима, без носов, ботинок и прочих клоунских атрибутов и будем делать обыкновенное клоунское антре «Вильгельм Тель». И вечером они работали. Знаете, прекрасно их публика приняла. Просто прекрасно! В этом был даже какой-то шарм, когда одетые во фраки люди говорят совершенно идиотский текст. «Прежде, чем стреляться, я хочу проверить твою зоркость. Видишь, вон на столбе комар? - показывал Костромин в сторону галерки. - Во-о-н, видишь?» - Бирюков пoдбeгал к столбу и объявлял: «Это ж нe комар!» - «А кто это?!» - «Это комариха!»
Или Карандаш. Что, у него был такой уж смешной костюм? Да, у него болтались широкие брюки, кургузый пиджачок, шляпа, сам он был маленького роста. Но в принципе узнаваем. А сейчас ряженые выступают. Стараются нацепить на себя одежду с какими-то вензелями, ленточками, какие-то карманы... Ах, как смешно, у меня сзади будет еще и бубенчик! Не знаю, не могу я понять этого вот рвения. Не от хорошей жизни это. Так бывает, когда человек уже на свой юмор не надеется и пытается хоть внешне чем-то взять.
Сейчас некоторые с печалью вспоминают старых клоунов. А почему у них слезы шли из глаз, парик поднимался, нос светился? Об этом никто не думает. А вся причина в том, что, как правило, большинство из них были дерьмовыми артистами и рассчитывали не на себя, а на трюк. А у Лавровых парики разве поднимались, фонтаны из глаз били? Нет, потому что они и без того талантливыми клоунами были, к чему им все эти ухищрения.
Я уж не говорю о клоуне Сергееве, который выступал под псевдонимом Серго, а среди нас его называли Мусля.
- Говорят, он умер где-то в Средней Азии в нищете и безвестности.
- Да, это так. Он умер в городе Ош. В последнее время был у одного силача, который по колхозным клубам халтурил, а Мусля у него за рюмку водки заполнял паузы, пока тот отдыхал. История, конечно, ужасная, он и ночевал где-то в сенях у этого силача.
- А Константин Мусин? Несмотря на популярность, жизнь его тоже не особенно баловала. Вы встречались с ним в последние годы?
- Да. Он был тяжело болен, ушел из цирка, жил в Ташкенте. Мы там снимали «20 дней без войны». Я прихожу в старый цирк, там было общежитие, и вдруг вижу – Мусин стоит. Я говорю: «Костя, как дела?» Он ведет меня к себе в общежитие, а оно совершенно ужасное, даже двери нет, висит какой-то матерчатый полог... Какой-то топчан стоит, какая-то плитка... «Мы так уже живем пять лет». – «А квартира?» - «Не дают». К счастью, мне удалось ему помочь. Через три месяца получаю я письмо от жены Мусина. Она пишет, что им дали однокомнатную квартиру, и когда Костя вошел на кухню, он опустился на колени перед газовой плитой и стал целовать ее. «Это моя плита! Это моя плита!» - говорил он. Почему-то именно плита его поразила. Может быть, потому что всю жизнь они жили в чужих квартирах, общежитиях, гостиницах, ничего своего у них не было... А через два года Костя Мусин умер...
В том же году, когда я встретился с Мусиным, увиделся и с Акрамом Юсуповым. Очень хороший был клоун. Мягкий. У него был юмор, присущий узбеку, такой чисто национальный и очень понятный всем остальным. Очень добрый клоун Акрам Юсупов. Он умирал уже. У него было больное сердце, он опух, тяжело дышал...
Вот такие две печальные встречи.
Да, и еще одна состоялась там же, в Ташкенте, с Боровиковым. Конечно, Боровиков был ниже Мусина и Юсупова по значимости, да и не очень смешной. Но мне нравилась его маска. И еще. У него не было ни одной чужой репризы, только свои. Правда, его репризы были довольно примитивные, но Боровиков делал их правильно, публика смеялась. У него были «свои» города, где его любили и очень хорошо принимали.
Помню, это был 49-й год, он выходил на манеж, садился на барьер, сидел такой печальный. Подходил инспектор манежа, спрашивал: «Павел Алексеевич, что такой печальный?» - Он трaгически отвечал: «Три дня ничего не ел». Жизнь тогда голодная была, понятно все. Инспектор спрашивает: «А почему, почему ничего не ешь?» - «Зубы почистил, вот жалко теперь есть, испачкаю». А потом он разыгрывал такую трагедию: «Нет, - восклицал, - хватит, пора с этим кончать, все!» На боку у него висела кобура, он делал движение, точно собирался расстегнуть ее. Инспектор манежа, подыгрывая, кричал: «Только не это, ты что, с ума сошел?! Не смей!» - «Не трогайте меня! - кричал Боровиков. - Я так решил!» Он вырывался из рук инспектора, доставал из кобуры батон, поспешно ел его на ходу и уходил за кулисы.
А вот кто еще был интересный клоун, так это Петя Кукушкин. Обыкновенный деревенский паренек, не сильно грамотный, но очень смешной. Говорил скороговоркой, неплохо владел разными жанрами. Были у него хорошие репризы. Например, он выносил на манеж ящик с дырочкой и с каким-то желобом. «Я - изобретатель, - говорил он, - я придумал посудомойку «Подарок хозяйкам». У вас есть грязная тарелка? Давайте ее сюда. Опускайте». Тарелку опускали в ящик. «Раз, два, три», - и снизу тарелка выходила чистая. «Еще раз? Пожалуйста!» - «А как устроена?» - спрашивал инспектор. – «Это секрет!» Опять опускали . грязную тарелку, инспектор поднимал крышку, там стояла маленькая собачка и облизывала тарелку. Глупо, конечно. Но и смешно. И неожиданно. Публика смеялась.
- Юрий Владимирович, сколько я знаю, о вас всегда артисты хорошо отзываются. Прямо поразительно, такое впечатление, что у вас и врагов нет. Как же так вы мoжете сочетать добрые отношения с артистами и пост руководителя цирком? Не мешает однo другому? Ведь нужнo кому-то отказывать, более того, говорить в лицо неприятные вещи.
- А я и говорю. Обычно сразу предупреждаю, можешь быть со мной не согласен, потому что это мое мнение, но свою точку зрения выскажу. Правда, я никогда не скажу: это плохой номер. Я обязательно скажу, мне кажется, здесь плохо это, то и то. Ну что же делать, бывает, что обижаются, как же иначе? Есть такое мнение, что актер, мол, очень раним. А по-моему, излишне раним от критики неумный человек. Всегда лучше сказать горькую правду, чем красивую ложь.
А насчет того, что я добрый к артистам, это верно. Я жалею всех, даже слабых. Раз он работает, пускай работает. И вообще я уже давно заметил, что добрым быть легче и приятнее, чем злым. Нет, правда, если бы совсем исчезла злость, если бы все люди стали добрей и терпимей друг к другу, представляете, насколько радостней стала бы жизнь.

  • 1

Спасибо за публикацию.

(Anonymous)
Спасибо за публикацию.

Re: Спасибо за публикацию.

А Вам спасибо, что прочли.

  • 1